Что такое историческая правда? (Поэты и писатели о Великой Отечественной войне)

Что такое историческая правда? Глава «Литература периода Великой Отечественной войны» в академической истории русской советской литературы начиналась так: «Двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года гитлеровская Германия напала на Советский Союз. Мирная созидательная деятельность советского народа была прервана. По призыву партии и правительства вся страна поднялась на борьбу с фашистской агрессией, сплотилась в единый боевой лагерь.В развитии нашей литературы, как и в жизни всего советского народа, Отечественная война составила новый исторический период. Отвечая требованиям времени, литература перестроилась на военный лад».

Примелькавшиеся, стертые от бесчисленных повторений формулировки часто воспринимаются как бесспорные. Вроде бы так оно и было. А на самом деле все было куда сложнее. Уже хотя бы потому, что внезапность, которая выдвигалась Сталиным как главная причина наших тяжких поражений первого года войны, была весьма относительной. Внезапной была не война сама по себе, а наша неготовность к ней.

Во второй половине тридцатых годов неотвратимо надвигавшаяся война стала осознаваемой многими исторической реальностью, едва ли не главной темой тогдашней пропаганды, породила большой массив так называемой «оборонной» литературы. Стоит перечитать стихи молодых поэтов той поры: «Слышишь, как порохом пахнуть стали / Передовые статьи и стихи!» (К. Симонов); «А если скажет нам война: «Пора» — / Отложим недописанные книги…» (Б. Смоленский), — чтобы убедиться, что молодые поэты тогда остро и отчетливо слышали «далекий грохот, подпочвенный, неясный гуд» приближающейся войны, «последнего решительного боя» — так это тогда воспринималось, — видели в военном противоборстве с фашизмом историческую миссию своего поколения.

Надо отметить, что в рамках этой «оборонной» темы сразу же наметились два противоположных подхода (трансформируясь и видоизменяясь, они давали себя знать и во время войны, и долгие годы после Победы, создавая поле высокого идеологического и эстетического напряжения). «На чужой территории», «малой кровью», «могучим молниеносным ударом», «и в воде мы не утонем, и в огне мы не сгорим» — это стало бравурным лейтмотивом выходивших романов и повестей, это показывали в кино, декламировали и пели по радио, записывали на грампластинках (вспомним выпущенные неслыханными для того времени тиражами печально известные повесть Н. Шпанова «Первый удар» и роман П. Павленко «На востоке», кинофильм «Послезавтра война», где в считанные дни, если не часы, наш потенциальный противник терпел сокрушительное поражение, государство и армия агрессора разваливались как карточный домик).

Выступая с докладом перед московскими писателями двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок второго года, через двенадцать месяцев после начала войны, А. Сурков с неслыханной тогда прямотой и резкостью говорил о том вреде, который принесла фанфарная поэзия и барабанная литература ( разумеется, разговор об их военно-политических и пропагандистских источниках был невозможен): «…До войны мы часто дезориентировали читателя насчет подлинного характера будущих испытаний. Мы слишком «облегченно» изображали войну. Война в нашей поэзии выглядела как парад на Красной площади. По чисто подметенной брусчатке рубит шаг пехота, идут танки и артиллерия всех калибров. Идут люди веселые, сытые. Звучит непрекращающееся «ура»… До войны мы читателю подавали будущую войну в пестрой конфетной обертке, а когда эта конфетная обертка двадцать второго июня развернулась, из нее вылез скорпион, который больно укусил нас за сердце, — скорпион реальности, трудной большой войны. «Никем непобедимым» пришлось долго и унизительно пятится. Воюющему соотечественнику пришлось справляться не только с танками, которые на него лезли, с самолетами, которые валили на его голову тысячи тонн рваного железа, но и вытравлять из души конфетную «идеологию», которой мы его обкормили».

Говорят, что первой жертвой на войне становится правда. Когда к одному из недавних юбилеев победы над фашистской Германией, надумали выпустить одной книгой сводки Совинформбюро, то, перечитав их, от этой идеи отказались — очень уж многое требовало серьезных уточнений, исправлений, опровержений. Власть предержащие правды боялись, неприглядную правду старались скрыть (о сдаче врагу некоторых крупных городов Совинформбюро не сообщало), но правды жаждал воюющий народ, она была ему необходима — чтобы самоотверженно сражаться, надо осознать масштаб нависшей над страной опасности. Так страшно началась для нас война, на таком краю, в двух шагах от пропасти, мы оказались, что выбраться можно было только прямо глядя жестокой правде в глаза, до конца осознав всю меру своей ответственности за исход войны.

В ноябре сорок первого года И. Эренбург писал: «…Многие у нас привыкли (наверное, Эренбург имел в виду: нас приучили) к тому, что за них кто-то думает. Теперь не то время.

Теперь каждый должен взять на свои плечи всю тяжесть ответственности. Во вражеском окружении, в разведке, в строю каждый обязан думать, решать, действовать».

Лирическая поэзия, самый чуткий сейсмограф душевного состояния общества, сразу же обнаружила эту жгучую потребность в правде, без которой невозможно, немыслимо чувство ответственности. Вдумаемся в смысл не стертых даже от многократного цитирования строк «Василия Теркина» — они направлены против уте-шающе-успокаивающей лжи, тогда эта внутренняя полемика воспринималась особенно остро, выглядела вызывающей:

А всего много пуще

Не прожить наверняка —

Без чего? Без правды сущей,

Правды, прямо в душу бьющей,

Да была б она погуще,

Как бы ни была горька.

Литература наша (разумеется, лучшие книги) немало сделала для того, чтобы в грозных, катастрофических обстоятельствах пробудить у людей чувство ответственности, понимание того, что именно от них, от каждого из них — ни от кого другого — зависит судьба страны.

Уровень правды в литературе военных лет, по сравнению со второй половиной тридцатых годов, резко вырос. Жестокая, кровавая война сопровождалась стихийным освобождением от душивших живую жизнь и искусство сталинских догм, от страха и подозрительности. Об этом тоже свидетельствует лирическая поэзия. В голодном, вымирающем блокадном Ленинграде в жуткую зиму тысяча девятьсот сорок второго года Ольга Берггольц писала:

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

где смерть как тень тащилась по пятам,

такими мы счастливыми бывали,

такой свободой бурною дышали,

что внуки позавидовали б нам.

Берггольц с такой остротой ощутила счастье свободы, наверное, еще и потому, что перед войной ей полной мерой пришлось изведать «жандармов любезности». Но это ощущение обретаемой, расширившейся свободы возникло у многих, очень многих людей. Вспоминая через много лет фронтовую юность, Василь Быков писал, что во время войны мы «осознали свою силу и поняли, на что сами способны. Истории и самим себе мы преподали великий урок человеческого достоинства».

Война все подчиняла себе, не было у народа более важной задачи, чем одолеть захватчиков. И перед литераторами со всей остротой и определенностью встали задачи изображения и пропаганды освободительной войны, они служили им по доброй воле, по внутренней потребности, честно, искренне, эти задачи не были навязаны извне — тогда они становятся губительными для творчества. Война против фашизма была для писателей не материалом для книг, а судьбой — народа и их собственной. Их жизнь тогда мало отличалась от жизни их героев.

Каждый третий из ушедших на фронт писателей — около четырехсот человек — с войны не вернулся. Это большие потери. Может быть, они были бы меньшими, но очень часто писателям, большинство из которых стали фронтовыми журналистами, приходилось заниматься не только своими прямыми обязанностями (впрочем, пули и осколки бомб и снарядов не щадили и тех, кому не случалось этого делать), а многие просто оказались в строю — воевать в пехотных частях, в ополчении, в партизанах. Во время войны в Испании Хемингуэй заметил: «Писать правду о войне очень опасно, и очень опасно доискиваться правды… А когда человек едет на фронт искать правду, он может вместо нее найти смерть. Но если едут двенадцать, а возвращаются только двое, правда, которую они привезут с собой, будет действительно правдой, а не искаженными слухами, которые мы выдаем за историю».

В очерке, написанном в апреле сорок четвертого года, в ту пору, когда Москва уже салютовала победоносным наступлениям Красной Армии, Константин Симонов рассказал о том, какой была тогда война на солдатском уровне, в ее самой заурядной повседневности. Очень важен вывод, к которому приходит автор: «Как ни приходилось мокнуть, дрогнуть и чертыхаться на дорогах нашему брату — военному корреспонденту, все его жалобы на то, что ему чаще приходится тащить машину на себе, чем ехать на ней, в конце концов, просто смешны перед лицом того, что делает сейчас самый обыкновенный рядовой пехотинец, один из миллионов, идущих по этим дорогам, иногда совершая… переходы по сорок километров в сутки. На шее у него автомат, за спиной полная выкладка. Он несет на себе все, что требуется солдату в пути. Человек проходит там, где не проходят машины, и в дополнение к тому, что он и без того нес на себе, несет и то, что должно было ехать. Он идет в условиях, приближающихся к условиям жизни пещерного человека, порой по нескольку суток забывая о том, что такое огонь. Шинель уже месяц не высыхает на нем до конца. И он постоянно чувствует на плечах ее сырость. Во время марша ему часами негде сесть отдохнуть — кругом такая грязь, что в ней можно только тонуть по колено. Он иногда по суткам не видит горячей пищи, ибо порой вслед за ним не могут пройти не только машины, но и лошади с кухней. У него нет табаку, потому что табак тоже где-то застрял. На него каждые сутки в конденсированном виде сваливается такое количество испытаний, которое другому человеку не выпадет за всю его жизнь».

Поэзии приходилось преодолевать прочно утвердившиеся представления о том, что гражданственное и интимное, общественное й личное — противостоящие, полярные понятия. Она избавлялась от предубеждения к частному, «домашнему», хотя по «довоенным нормам» эти качества — общественное и частное, гражданственность и человечность — были очень далеко разведены друг от друга, никак не совмещались, не сливались. Сейчас, когда мы говорим о лучших произведениях военных лет, рядом с «Теркиным», произведением, которое по праву называют энциклопедией солдатской жизни на войне, не задумываясь, без тени сомнений, ставят интимнейшие «Землянку» и «Жди меня». А тогда сами поэты и думать не хотели печатать эти, потом неожиданно для них получившие неслыханную популярность, стихи — публикации состоялись по воле случая, авторы же были уверены, что сочинили нечто камерное, лишенное гражданского содержания, не представляющее никакого интереса для широкой публики. Нет, не сразу стало ясно, что по-настоящему на внимание читателей может рассчитывать лишь «души откровенный дневник» (С. Кирсанов).

Чем только не приходилось заниматься писателям в дни войны — вплоть до наставлений по борьбе с танками противника! Если в этом была нужда — а она возникала постоянно в армейских газетах — поэты писали репортажи, драматурги — международные обзоры, прозаики и критики — стихотворные фельетоны. Никто не мог уклониться от повседневной «черной» газетной работы — не имел права. «Я писал, — вспоминал Твардовский, — очерки, стихи, фельетоны, лозунги, листовки, песни, заметки — все». Можно долго рассказывать, в каких условиях приходилось писателям работать, как доставался им материал, когда они хотели непременно получить его из первых рук. Приведем только один пример, запись из фронтового дневника Василия Гроссмана, рассказывающую, как он переправлялся через Волгу в Сталинграде (путь, который писателю пришлось проделать не один раз, — ведь передать материал в газету можно было только на левом берегу): «Жуткая переправа. Страх. Паром полон машин, подвод, сотни прижатых друг к другу людей, и паром застрял, в высоте «Ю-88» пустил бомбу. Огромный столб воды, прямой, голубовато-белый. Чувство страха. На переправе ни одного пулемета, ни одной зениточки. Тихая светлая Волга кажется жуткой, как эшафот».

В таких мало располагающих к сосредоточенной творческой работе условиях были созданы книги, которые не потускнели за прошедшие десятилетия, не перечеркнуты временем, — назовем хотя бы некоторые из них. Поэзия — «Василий Теркин» Твардовского, «Сын» Антокольского, «Февральский дневник» Берггольц, лирика Ахматовой, Симонова, Суркова, Сельвинского, Алигер, Шубина, Гудзенко. Публицистика и художественная проза — статьи Эренбурга и Алексея Толстого, сталинградские очерки и «Треблинский ад» Гроссмана и «Письма к товарищу» Горбатова, очерки и рассказы Платонова и Довженко, «Волоколамское шоссе» Бека и «Дни и ночи» Симонова, «Перед восходом солнца» Зощенко и «Молодая гвардия» Фадеева. Драматургия — «Русские люди» Симонова, «Фронт» Корнейчука, «Нашествие» Леонова, «Дракон» Шварца.

Вспомним гулявшую в войну в офицерской среде бесшабашную поговорку: «Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут». Такое упоение своей независимостью — пусть в тех пределах, которые ставила война, — могло возникнуть лишь у молодых людей, почувствовавших вкус свободы, осознавших, что они не пешки, не «винтики», как назовет их сразу после войны Сталин. Потом, когда ход войны их усилиями, кровью и жизнями солдат и офицеров переломился и не было сомнений в ее исходе, когда Верховному главнокомандующему уже не приходило в голову обращаться к спасителям Отечества с заискивающим «Братья и сестры!.. Дорогие мои! ..» и стакан с нарзаном не дрожал в его руке, эту фронтовую вольницу стали прибирать к рукам, укрощать, показывая, что чересчур независимые, чрезмерно полюбившие свободу, настроенные критически могут оказаться не на фронте, а загреметь и в сторону, противоположную передовой, куда-нибудь далеко на восток или север под конвоем, и не взводом будут командовать, а лес валить (вспомним хотя бы судьбу Александра Солженицына). Этот организованный Сталиным очередной «великий перелом» глубоко раскрыт в романе Гроссмана «Жизнь и судьба».

После войны снова начались гонения в литературе. Разгромная критика очерков и рассказов Платонова, «Перед восходом солнца» Зощенко, стихов Сельвинс-кого не была случайной, как могло казаться и многим казалось тогда, то был первый звонок, первое предупреждение: политические и идеологические кормчие страны оправились от шока, вызванного тяжелыми поражениями, и принимаются за старое, восстанавливают прежний курс. Но в ту пору все это мало кому было понятно, все надеялись и верили, что после того как литература столь самоотверженно сражалась, защищая страну, столько сделала для Победы, возвращение к старому невозможно. И народ, заканчивая так трудно ему давшейся, стоившей стольких жертв Победой эту кровавую войну, надеялся и верил, что завоевал неоспоримое право на свободу, добро и правду…

Сразу после войны со всей остротой и драматизмом возникла проблема исторической правды. На приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии 24 мая 1945 г. Сталин сказал: «У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941—1945 гг., когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уйдите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой».

Страна пришла к победе на последнем дыхании, разоренной, обезлюдевшей — почти полностью были скошены целые поколения. Тысячи сел были сожжены дотла, сотни городов превращены в руины. Великая — действительно великая, определившая судьбу страны и мира, — Победа была нестерпимо горькой. Свидетельствует лирическая поэзия. Вот какой виделась Родина и Победа тогда очень разным поэтам — совпадение поразительное.

Илья Эренбург:

Она была в линялой гимнастерке,

И ноги были до крови натерты.

Она пришла и постучалась в дом.

Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.

«Твой сын служил со мной в полку одном,

И я пришла. Меня зовут Победа».

Был черный хлеб белее белых дней,

И слезы были соли солоней.

Все сто столиц кричали вдалеке,

В ладоши хлопали и танцевали.

И только в тихом русском городке Две женщины, как мертвые, молчали.

Константин Симонов:

Не той, что из сказок, не той, что с пеленок,

Не той, что была по учебникам пройдена,

А той, что пылала в глазах воспаленных,

А той, что рыдала, — запомнил я Родину.

И вижу ее, накануне победы,

Не каменной, бронзовой, славой увенчанной,

А очи проплакавшей, идя сквозь беды,

Все снесшей, все вынесшей русской женщиной.

Стихотворение Симонова было напечатано лишь через двадцать лет после того, как было написано.

Маршал Василевский вспоминал: «Первые мемуары о войне были написаны вскоре после ее окончания. Я хорошо помню два сборника воспоминаний, подготовленных Воениздатом, — «Штурм Берлина» и «От Сталинграда до Вены» (о героическом пути двадцать четвертой армии). Но оба эти труда не получили одобрения И. В. Сталина». Это не могло не остановить публикацию мемуаров, а многих, собиравшихся написать о пережитом, заставило отложить перо. Сталин не хотел, чтобы ворошили войну, ведь мемуары (даже те, что посвящены победоносному периоду войны, — о них шла речь в его разговоре с Василевским), если рассказчик добросовестно воспроизведет то, чему был свидетелем, могли поколебать или разрушить вбиваемый в головы миф о войне.

Сталин не жаловал победителей. Боялся, что воздух свободы, которым надышались солдаты и офицеры переднего края, будет кружить им головы и в мирное время. И старался все эго пресечь в корне. Был отменен День Победы: даже несмотря на то, что прекрасно понимал, сколь важен ритуал для создания и поддержания казарменного характера (в ту пору — характерный факт — во многих ведомствах была введена форма) государства.

Трудно приходилось в ту пору писателям: для многих война была настоящим потрясением, они были переполнены увиденным и пережитым. Сразу же после окончания войны темы, с ней связанные, официальная критика объявила неактуальными, больше того, отвлекающими от важных современных задач, от строительства мирной жизни. Произведения о войне вытеснялись с журнальных страниц, вычеркивались из издательских планов. Уничтожающей критике были подвергнуты стихи О. Берггольц, М. Алигер, даже прописанного на вершине официального литературного олимпа М. Исаковского. За «грусть», переходящую в «нытье», были осуждены сильные, обратившие на себя внимание стихи начинавших тогда С. Гудзенко, А. Межирова, С. Орлова. Это о них: «Как плакальщицы, разместились поэты на журнальных страницах и на все лады выводят свои мотивы». Особенно тяжело все это сказалось на судьбе молодых поэтов «фронтового поколения» (следует назвать еще Е. Винокурова, К. Ваншенкина, Ю. Друнину, М. Дудина, Ю. Левитановского, М. Луконина, М. Львова, С. Наровчатова, Г. Поженяна) — ни о чем другом они писать тогда не могли, у большинства из них просто не было никакого, кроме фронтового, жизненного опыта — одни надолго замолчали, другие занялись переводами, третьи и вовсе сломались — стали писать не о том, что их волновало, а том, что от них требовали. Здесь объяснения того, что такие яркие и крупные звезды, как Б. Слуцкий, Д. Самойлов, Б. Окуджава, появились на поэтическом небосклоне лишь в послесталинские годы, а столь много обещавшим К. Левину и И. Дугину, чьи стихи «Нас хоронила артиллерия» и «Мой товарищ, в смертельной агонии…» несколько десятилетий существовали изустно, без имени авторов, стали легендарными, дорога в литературу вообще оказалась заказана.

В эту мрачную пору, когда после постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» духовная жизнь, казалось, замерла, все-таки появилось несколько прекрасных книг о войне: «В окопах Сталининграда» В. Некрасова, «Возвращение» А. Платонова, «Звезда» и «Двое в степи» Э. Казакевича, «Спутники» В. Пановой, «За правое дело» В. Гроссмана. Публикация почти каждой из названных вещей стала возможной благодаря стечению счастливых обстоятельств, некоторые из них по непостижимому капризу Сталина были отмечены Сталинскими премиями (что спасло «В окопах Сталининграда» и «Спутники» от уже подготовленного разгрома).

Но все эти книги были островками в море совершенно иной литературы, образованном произведениями художественно беспомощными, державшимися на плаву лишь благодаря теме, материалу и нередко, если мягко сказать, вполне сознательно пренебрегавшими реальной действительностью. Это от них у читателей возникла оскомина: «А, про войну… Не буду, сыт по горло». И самое дурное: такие сочинения — никто их уже давно не помнит — задавали тон в литературной жизни, выдвигались идеологическими службами как эталон правды и художественного совершенства. Они становились трудноодолеваемой преградой — и цензорской, и издательски-редакторской, и даже психологически-творческой — для той правды о войне, которую хотели рассказать ее участники. В. Астафьев в свое время обескураженно отмечал это кричащее расхождение между пережитым им на фронте и книжно-показательной войной: «… Я послужил не в одном полку. Бывал я и в госпиталях, и на пересылках, и на всяких других военных перекрестках встречал фронтовиков. Разные они, слов нет, но есть в них такое, что роднит всех, объединяет, но и в родстве они ничем не похожи на тех, которые кочуют по страницам книг, выкрикивают лозунги, всех бьют, в плен берут, а сами, как Иван-царевич, остаются красивыми и невредимыми. Нет, не такими были мужики и ребята, с которыми я воевал».

Повесть «В окопах Сталининграда» имела принципиальное значение для дальнейшего развития нашей военной литературы. Она поражала непререкаемой достоверностью, несочиненностью, в ней отразился жестокий, дорогой ценой оплаченный опыт солдат и офицеров с «передка». Именно она стояла у истоков столь заметно заявившей о себе на рубеже пятидесятых и шестидесятых годов литературы фронтового поколения, которую потом называли «лейтенантской литературой». В. Некрасов был признанным ее лидером. «Все мы вышли из гоголевской шинели», — было сказано в прошлом веке. Столь же высокой формулой обозначили писатели фронтового поколения роль книги В. Некрасова: «Все мы вышли из некрасовских окопов».

Эти писатели, о которых Твардовский хорошо сказал, что они «выше лейтенантов не поднимались и дальше командира полка не ходили» и «видели пот и кровь войны на своей гимнастерке», составили целую плеяду хорошо известных нынче читателям имен: Г. Бакланов и В. Богомолов, Ю. Бондарев и А. Ананьев, К. Воробьев и В. Астафьев, В. Быков и А. Адамович, Д. Гранин и В. Тендряков, В. Семин и Ю. Гончар, Б. Окуджава и Е. Ржевская, В. Курочкин и Д. Гусаров, А. Злобин и А. Генатулин.

Эти авторы принесли в литературу тяжелый, кровавый опыт «окопников». Они пережили сами то, что было уделом огромного числа людей, составляющих основание той грандиозной пирамиды, которую представляет собой действующая армия.

Рассказанная ими правда была встречена официальной, «охранительной» критикой в штыки, хотя происходило все это уже в хрущевские, «оттепельные», относительно либеральные времена. Ее клеймили за «окопную правду» (что, мол, мог видеть из окопа солдат или командир роты) — хотя на самом деле речь шла просто о правде — к этому присовокуплялась еще целая обойма стандартных обвинений-ярлыков: «дегероизация», «абстрактный гуманизм», «пацифизм», «ремаркизм».

Характерно, что один из тогдашних ревнителей декламации и глянца в литературе, перечислив добрый десяток произведений, в которых, «так или иначе «окопная правда» пересиливает человеческую правду» (это был странный, перевернутый мир, где белое называлось черным и наоборот), главным источником всех идеологических пороков «лейтенантской литературы» объявлял К. Симонова, его «Живые и мертвые», хотя это был не «окопный», а панорамный роман с широкой картиной трагического сорок первого года.

«…Пока война, — говорит один из героев симоновского романа, — историю будем вести от побед! От первых наступательных операций… А воспоминания обо всем подряд, с самого начала, потом напишем. Тем более что многого вспоминать не хочется». В «Живых и мертвых» нарисована такая картина сорок первого года, какой до этого наша литература не знала. Автор решился рассказать «обо всем подряд, с самого начала», не страшась той правды, которую не зря называют горькой, и не обходя того, что и в самом деле «вспоминать не хочется». О панике, о растерянности, о несостоятельности высшего политического и военного руководства, об оставляемых врагу огромных территориях, миллионах мирных жителей, сотнях тысяч пленных солдат и офицеров. И самое главное, Симонов показал, что наши постыдные поражения не были случайными, они коренились не в вероломстве Гитлера и внезапности нападения Германии, а в обезглавившем и обескровившем армию, деморализовавшем общество «тридцать седьмом годе».

Литература продолжала нелегкое дело осмысления трагических событий войны.

Добавить комментарий