Многообразие тематики А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ»

Многообразие тематики  А. Солженицына. Трудно назвать более обширное произведение, написанное в наше время, чем многотомную эпопею Солженицына «Архи­пелаг ГУЛАГ». Это лишь на первый взгляд его книги о тюрь­мах и зонах. Напротив, его книги обо всем и прежде всего — о людях; такое многообразие характеров мало где встретишь. Многообразие тематики, география, история, социология и политика его «Архипелага» поражает! В сущности, это исто­рия нашей страны, нашего государства, показанная с «черно­го хода», в непривычном ракурсе и в непривычной форме.

Обобщающее произведение о лагерном мире Солженицын задумал весной 1958 года; выработанный тогда план сохра­нился в основном до конца: главы о тюремной системе и зако­нодательстве, следствии, судах, лагерях «исправительно-трудовых», каторжных, ссылке и душевных изменениях за арестантские годы. Однако работа прервалась, так как материала — событий, случаев, лиц — на основе одно­го лишь личного опыта автора и его друзей явно недоставало.

Затем, после написания «Одного дня Ивана Денисовича», хлынул целый поток писем благодаря которым в течение 1964 годов был отобран опыт 227 свидетелей, со многи­ми из которых писатель встречался и беседовал лично. С1966 го по 1968-й созданы три редакции произведения, теперь уже состоявшего из 64 глав в трех томах. Зимой 1967-68 года, вспоминает Солженицын, «за декабрь-февраль я сделал по­следнюю редакцию «Архипелага». Непосредственно в преди­словии к самой книге автор повествует «об этой удивительной стране «ГУЛАГ» — географией разодранной в архипелаг, но психологией скованной в континент, — почти невидимой, почти неосязаемой стране, которую и населял народ зэков. Ар­хипелаг этот чересполосицей иссек и испестрил другую, вклю­чающую страну, он врезался в ее города, навис над ее улицами — и все ж иные совсем не догадывались, очень многие слыша­ли что-то смутно, только побывавшие знали все. Но будто ли­шившись речи на островах Архипелага, они хранили молчание…»

В первом томе две части: «Тюремная промышленность» и «Вечное движение». Здесь представлено долгое и мучительное скольжение страны по наклонной кривой террора. Всей мно­голетней деятельности всепроникающих и вечно бодрствую­щих Органов дала силу всего-навсего одна 58-я статья. Она состояла из четырнадцати пунктов.

Из первого пункта мы узнаем, что контрреволюционным признается всякое действие, направленное на ослабление вла­сти… При широком истолковании оказалось: отказ в лагере пойти на работу, когда ты голоден и изнеможден, есть ослабле­ние власти и влечет за собой расстрел. Пункт второй говорит о вооруженном восстании для того, чтобы насильственно от­торгнуть какую-либо часть Союза Республик. Третий пункт — «способствование каким бы то ни было способом иностранно­му государству» и т. д. Этой статьи было достаточно, чтобы са­жать миллионы людей.

Надо сказать, что операция (массовые репрессии) 1937 года не была стихийной, а планировалась, так что в первой полови­не этого года во многих тюрьмах произошло переоборудова­ние: из камер выносились койки, строились сплошные нары, одноэтажные, двухэтажные. Преимущественно арестовывали членов партии со стажем до 1924 года, партийных работников, работников советского управления, военного командования, ученых, артистов. Вторым потоком шли рабочие и крестьяне.

В годы войны большую роль сыграл сталинский указ от «7.08», закон, по которому обильно сажали за колосок, за огу­рец, за две картошины, за катушку ниток … — все на 10 лет. Считалось, что личное признание обвиняемого важнее всяких доказательств и фактов. Чтобы добиться личного признания, следователи использовали физические и психические прие­мы.

Но и в ходе этого драматически-скорбного повествования, когда душа читателя постепенно как бы стекленеет от вида разверзающихся перед нею страданий, находится место и для трагической иронии. Солженицын встречает у вырвавшегося во время войны на Запад литературоведа Иванова-Разумника воспоминание о том, как тот в 1938 году оказался в Бутырках в одной камере с бывшим прокурором, немало потрудившимся ядовитым языком над отправлением в ГУЛАГ сотен себе по­добных, — теперь вынужденным ютиться с ними под нарами. И у писателя вырывается невольное: «Я очень живо себе это представляю (сам лазил): там такие низкие нары, что только по- пластунски можно подползти по грязному асфальтному полу, но новичок сразу никак не приноровится и ползет на ка­рачках. Голову-то он просунет, а выпяченный зад так и останется снаружи. Я думаю, верховному прокурору было особенно трудно приноровиться, и его еще не исхудавший зад торчал во славу советской юстиции».

Во втором томе тоже две части: «Истребительно-трудовые» и «Душа и колючая проволока». Из них часть об «исправи­тельных » лагерях — самая длинная в книге (22 главы) и самая угнетающе безысходная, особенно страницы о женщинах, по­литических, малолетках, прилагерном мире в местах особо строгого заключения. Здесь, на дне, в кромешном аду, прове­ряются до сих пор казавшиеся незыблемыми человеческие по­нятия и ценности. Прошедшие через подобное горнило, они становятся поистине дороже золота.

Статья 12 УК 1926 года, разрешающая за кражу, увечья и убийства судить детей с 12-летнего возраста, была воротами на Архипелаг для малолеток. Солженицын приводит такие циф­ры: в 1927-м заключенных в возрасте от 16 до 24 лет было 48 процентов от всех заключенных. Это почти половину всего Ар­хипелага в 1927 году составляла молодежь, которую Октябрь­ская революция застала в возрасте от 6 до 14 лет. Они брали для себя из этой жизни всю самую бесчеловечную суть и так быстро врастали в лагерную жизнь — не за недели даже, а за дни! — будто и не удивились ей, будто эта жизнь и не была им вовсе нова, а была естественным продолжением вчерашней вольной жизни.

Проблеск надежды впервые появляется, как это ни удиви­тельно, в начале третьего тома, в истории «особых» политиче­ских лагерей (часть 5-я — «Каторга»). Попадающие на Архипелаг после войны вдруг начинают явственно ощущать воздух свободы — не внешней, до которой путь крайне далек, но неотъемлемой и победительной внутренней воли. Провоз­вестником ее служит безмолвная русская старуха, встречен­ная писателем на тихой станции Торбеево, когда их вагон-зак ненадолго замер у перрона: «Крестьянка старая остановилась около нашего окна со спущенной рамой и через решетку окна и через внутреннюю решетку долго, неподвижно смотрела на нас, тесно сжатых на верхней полке. Она смотрела тем извеч­ным взглядом, каким на «несчастных» всегда смотрел наш на­род. По щекам ее стекали редкие слезы. Так стояла корявая, и так смотрела, будто сын ее лежал промеж нас. «Нельзя смот­реть, мамаша», — негрубо сказал ей конвоир. Она даже голо­вой не повела. Поезд мягко тронулся — старуха подняла черные персты и истово, неторопливо перекрестила нас».

Внутреннее освобождение влечет за собой и внешнее. Спер­ва в лагере отбирают власть у блатных, фронтовые офицеры возглавляют отчаянные попытки бежать, приходит «рубилов- ка>> для предателей-стукачей. Наконец восстает весь лагерь, начиная от забастовки, как в Экибаетузе в 1952-м, в которой довелось участвовать самому писателю (из ее наибольшего раз­гара его забрали в больницу делать первую, еще лагерную опе­рацию раковой опухоли), и заканчивая полным восстанием в 1954-м, уже после Сталина, в Кенгире.

Часть 6-я— «Ссылка», посвящена скорбной повести об этом своего рода «девятом вале» репрессий. Наиболее впечатляю­щие в ней главы о коллективизации: «Мужичья чума» и «Ссылка народов». Седьмая часть — «Сталина нет», рассказы­вает о недолгом последиктаторском «потеплении» и вновь на­ступивших слякотных брежневских холодах.

Судьба, дар и прилежание сделали Солженицына смертель­ным и опаснейшим противником подобного рода «коммуноид- ности», а книга его «Архипелаг ГУЛАГ», по веским суждением многих проницательных людей, явилась осино­вым колом в могилу насосавшегося народной крови упыря.

Солженицыным на всем пути через адские пропасти Архи­пелага движет надежда на воскресение. Еще в первом томе, слушая обсуждение «Ивана Денисовича» в Верховном суде, он мысленно восклицает: «Я сижу и думаю: если первая крохот­ная капля правды разорвалась как психологическая бомба — что же будет в нашей стране, когда Правда обрушится водопа­дами?»

«Архипелаг ГУЛАГ» принял немалую долю участия и в судьбе собственного автора: именно в связи с появлением в пе­чати того же первого тома он был указом Верховного Совета лишен гражданства и насильственно вывезен в Западную Гер­манию. Остается только добавить для завершения краткой ис­тории «Архипелага ГУЛАГ», что все мировые гонорары от него писатель передает в основанный им Русский обществен­ный фонд, помогающий политзаключенным и их семьям, дей­ствуя строго в рамках закона.