Широта эпического изображения жизни в романе «Тихий Дон»

Широта эпического изображения жизни. Как могло случиться, что великую книгу о революции, «о белых и красных» — приняли одновременно и белые, и крас­ные? «Тихий Дон» высоко оценивал, как мы уже знаем, ата­ман П. Краснов, чья ненависть к советской власти привела его к союзу с Гитлером. Но роман поддержал и Сталин, сказав Горькому в адрес руководителей РАППа: «Третью книгу «Ти­хого Дона» печатать будем!»

Это решение Сталина было полной неожиданностью для ультралевых радикалов, чье отношение к «Тихому Дону» и его главному герою Григорию Мелехову укладывалось в фор­мулу: «Тихий Дон» — «белогвардейский» роман, а Григорий Мелехов — отщепенец, враг советской власти. Такой роман мог написать только апологет белого казачества. Как это ни парадоксально, но ультралевые в этом вопросе, по законам уп­рощенного, черно-белого мышления, сомкнулись с ультрапра­выми, которые заявляли: «Тихий Дон» не мог написать коммунист. Его мог написать только белый офицер. А с точки зрения рапповцев — подкулачник.

Надо окунуться в то время, чтобы понять, насколько серьез­ными были эти обвинения в условиях, когда разворачивалась политика ликвидации кулачества как класса. Самой высокой духовной ценностью для Шолохова было чувство любви к Ро­дине и ее народу, имеющему полное право на счастье. Но Шо­лохов не мог принять тех жестоких путей, которые были навязаны народу в борьбе за его счастье. Он не принимал стремление «выпрыгнуть» из истории, форсировать естест­венное течение исторического времени по принципу «цель оп­равдывает средства».

«А что еще у нас могло после революции получиться? — го­ворил он сыну. — Вот, скажем: «Вся власть Советам». А кого в Советы? Кто конкретно и над кем должен властвовать? Дума­ешь, кто-то знал ответ? «Советы рабочих, крестьянских и сол­датских депутатов» — вот и все. Но это, милый мой, на плакатах хорошо. На стенку вешать, да на митинги таскать. А ты с этим в хутор приди, к живым людям. Рабочие там, понят­но, не водились. Крестьяне? Крестьяне, — пожалуйста, сколь­ко хочешь, все крестьяне. Кто же будет от них депутатом? Если их самих спросить? Да уж, конечно, не дед Щукарь. И не Макар с Разметновым, которые и семьи-то собственной сло­жить не могут, в собственных куренях порядка не наведут. И в хозяйстве они ни черта не смыслят потому, как и не имели его никогда. Казаки им так и скажут: вы, мол, братцы, двум свиньям жрать не разделите, потому что больше одной у вас сроду и не бывало, какие же вы для нас советчики? А яков Лу­кичей да титков — нельзя. Советы и создавались, чтобы их ли­квидировать как класс. Вот и оказались самыми подходящими «солдатские». Кто с оружием в руках завоевал эту власть, тому и властвовать… И вот расселись эти герои ре­волюции по руководящим креслам. И в первую же минуту у каждого из них в голове, а что же делать-то? Знаний-то факти­чески никаких. Только и оставили войны уменье одно — полу­чать приказы да отдавать».

Самое примечательное в этих размышлениях Шолохова о прошлом страны — его позиция: он со всей очевидностью не на стороне Макара Нагульнова и Разметнова, которые и «в собст­венных куренях порядка не наведут», и с сочувствием отно­сился к «яковым лукичам», крепким, настоящим хозяевам, которых ликвидировали «как класс». В этих размышлениях Шолохова коренится и ответ на вопрос, который так занимал и рапповцев, и «антишолоховедов»: почему в «Тихом Доне» ме­нее привлекательны характеры большевиков, чем казаков? Он в своем романе шел от правды жизни. Когда Шолохов соз­давал характеры того же Подтелкова или Мишки Кошевого и Давыдки, он рисовал их не как неких «идеальных героев», а как людей, еще только нащупывающих свой новый жизнен­ный путь. На каждом из них лежит своя доля ответственности: большая у Штокмана и Мишки Кошевого, меньшая у Ивана Алексеевича — перед народом за «перегибы», которые при­несли людям столько бед. За сложностью отношения Шолохо­ва к этим фигурам — сложность его отношения к революции и гражданской войне, которое не было однозначным.

Эпопея вмещает в себя целое десятилетие — с 1912 по 1922 год. Мирно и спокойно течет жизнь казачьего хутора Татар­ский, прерываемая разве что молвой о дерзкой связи замуж­ней солдатки Аксиньи Астаховой с Гришкой Мелеховым. Страстное, всепоглощающее чувство вступает в противоречие с нравственными устоями казачьей старины. То есть уже в на­чале романа мы видим заявку на самобытные яркие характе­ры, сложные и тонкие отношения героев, их непростые судьбы. Именно в Григории и Аксинье наиболее полно и глубо­ко выразились характерные типичные черты казачества, про­шедшего долгий и мучительный путь исканий и ошибок, прозрений и потерь.

Кроме того, история женитьбы Григория Мелехова, безус­ловно, говорит о том, что в казачьей среде сын должен был без­ропотно подчиняться отцу, принимать его решение как должное, даже если оно определяет всю его дальнейшую жизнь. Именно это произошло и с Григорием. Пассивно под­чинившись воле отца, он вынужден в дальнейшем расплачи­ваться за эту ошибку, делая несчастными двух незаурядных, гордых и любящих его женщин. Драматизм личной судьбы Григория Мелехова усугубляется теми потрясениями, кото­рые пришли на мирную донскую землю в 1918 году. Война втягивает в свой кровавый водоворот жителей хутора Татар­ский, положив начало классовому размежеванию, политиче­ской борьбе. Рушится устоявшийся жизненный уклад, распадаются естественные родственные связи, деформируется нравственное чувство. Дружба приносится в жертву абстракт­ной идее о всеобщем равенстве и братстве, приведя Григория Мелехова и Михаила Кошевого во враждующие станы. В по­слереволюционные двадцатые годы слово «казак», само поня­тие «казачество» звучали как приговор. Казак — это значит контрреволюционер, враг советской власти, трудового народа. Казачество — это «нагайки», разгон демонстраций, оплот контрреволюции. «Русская Вандея» — так и только так пред­ставляли Дон и казачество леворадикальные круги. И не толь­ко они.

Двадцатые годы были временем борьбы не на жизнь, а на смерть между двумя группировками в партии — Троцкого и Сталина. Сторонники Троцкого, особенно в первой половине 20-х годов, были исключительно сильны — в партии, в армии, в идеологии, в культуре. Они насаждали беспощадное отноше­ние к деревне в целом, к казачеству в особенности. Согласи­тесь, что в этих условиях писать в 1925 году роман о казачестве, исполненный любви и боли за его судьбу и явив­шийся одной из самых высоких трагедий в мире, мог осме­литься только отчаянный человек. Для этого требовались убежденность и бесстрашие, свойственные молодости.

Не надо думать, что Шолохов не понимал, на что он шел. Не отсюда ли крайняя закрытость писателя при, казалось бы, полной открытости его для близких друзей? Гражданская вой­на, которая принесла людям столько горя и бед, не кончилась, по мысли писателя, и в 1920 году. После «замирения» «при­брели потом к своим разбитым куреням да порушенным се­леньям все, кто уцелел. И победители, и побежденные…». И началась мирная жизнь: «Из ворот в ворота живут, из одного колодца воду пьют, по скольку раз на день глаза друг другу мо­золят… каково? Хватает воображения? Тут, по-моему, и само­го небогатого хватит, чтобы мороз по коже продрал…». Этот раскол, который принесла война, продолжался долгие годы, питая взаимную ненависть и подозрительность: «Час от часу подозреньице растет; подозрение растет — страх все сильнее; страх подрос, а подозренье, глядь, уже и в уверенность вырос­ло. Остается лишь в «дело» оформить эту подозрительную уве­ренность, которую тебе нашептала твоя «революционная бдительность», на собственном страхе да на ненависти заме­шанная. И пошло-поехало… И так — каждый хутор. Все горо­да и веси».

Эта характеристика Шолохова времени революции и граж­данской войны на самом исходе его жизни помогает лучше и глубже понять смысл «Тихого Дона», глубины этого великого произведения. Горькие слова Шолохова о разломе в жизни на­рода, определившем его беды и страдания на многие десятиле­тия, выявляют самую суть этого великого произведения, звавшего народ к национальному единству.